Отверженные

Бомжи или мы?

В моем подъезде идет «холодная» война с бомжами, повадившимися на ночлег. Свернувшись, как кошки, у батарей, они отогревают окоченевшие руки, и если повезет — проводят здесь ночь. Но обычно дело заканчивается нарядом полиции.

— Чего так медленно ползешь? — пинает бомжа мордоворот в погонах на глазах у жильцов.

— Ноги отказывают.

— Я тебе так наваляю, что взлетишь! — и полицейский заливается смехом. Не стесняется — чувствует поддержку добропорядочных граждан.

От моего дома рукой подать до бомжацкого микрорайона — площади трех вокзалов, а за окном — горбольница, куда привозят калечных бродяг. Обычно их держат ночь: зашивают, откачивают, — а потом выставляют на все четыре стороны.

Летом бомжи валяются, как мусор, на газонах, зимой прячутся в подъездах и подвалах, спят в помойных баках. «Сволочь! Ишь, куда залез!» — хватаясь за сердце, на весь двор голосит женщина. Она выбрасывала пакет с мусором, и высунувшийся бомж напугал ее. Главная заповедь бомжа: живи тихо, умри незаметно.

У лифта повесили объявление: «Не пускайте в подъезд незнакомых! На верхних этажах постоянно ночуют какие-то люди!». Не удержавшись, достаю ручку: «Пусть сдохнут на улице?!» На следующий день появляется ответ: «Да». Люди, вы звери?

Бомжей в России никто толком не считал, кто-то называет цифру в миллион, кто-то — в полтора. Один процент населения, каждый сотый! Их не кормят даже предвыборными обещаниями — они же не ходят на выборы. О них не кричат с протестных трибун — они же не ходят на митинги.

Вечерами, когда бродяги, сбившись, как псы, в стаю, ночуют в подземных переходах, светятся уютным огнем окна наших квартир. Но квартирный вопрос окончательно свел москвичей с ума: родители судятся с детьми, братья — с сестрами, мужья — с женами. Скольких отправили на тот свет за жилплощадь? А сколькие готовы перегрызть за нее глотку, как только представится случай?

Впрочем, чтобы мы поубивали друг друга, необязательно иметь квартирный интерес. Достаточно поцарапать машину, не там припарковаться, косо взглянуть в магазинной очереди — и начинаются драки, пальба. Раньше «железный занавес» отделял нас от остального мира, сегодня опустился между людьми, которых натаскали друг на друга, как бультерьеров. А вообще-то мы благополучные, законопослушные и богобоязненные люди, чей здоровый сон не омрачают мысли о тех, кто ночует на улице.

А уж если забота о бомжах проявляется, то не идет дальше «на тебе, боже, что мне негоже», будь то просроченные продукты, ношеная одежда или ночевка в метро, которую предложили в петиции на имя Собянина 4000 подписантов. Чего просят эти «сердобольные» люди? Не ночлежек, не медицинской помощи, не социальных программ по реабилитации «бомжей поневоле» — они предлагают бездомным ночевать на полу и, видимо, считают это проявлением гуманизма. Не логичнее ли предложить не общественный транспорт, которым пользуются миллионы москвичей, в том числе дети, а церкви, где проповедуют именем Пришедших к блудницам и мытарям? Почему бы не пустить в золоченые храмы замерзающих бомжей? Впрочем, это Христос мыл ноги нищим, а современные фарисеи в рясах лобызают их только богатым.

В Москве 4 приюта для бездомных людей. И 11 — для бездомных животных. Народ выходит на митинги в поддержку бродячих кошек и собак, отворачиваясь от бродячих людей. Социальные сети пестрят фотографиями псов с тяжелыми судьбами: «Жучка, 5 лет, выгнали из дома, у нее перебита лапа, и она ест на помойке. Да, она не красавица, но очень добрая и мечтает о новых хозяевах». И несколько дней Жучка бьет рейтинги, мелькая везде и всюду, а под ее трогательным фото множатся возмущенные комментарии о людской жестокости и пожелания милой Жучке найти новый дом.

Только представьте, если в ленте Фейсбука замелькают фотографии бомжей.

«Это Иван Петрович, ему 56. Его выгнали из дома, у него рак простаты, он ест на помойке. Да, он не красавец, но…»

«Полина, 20 лет. Приехала покорять Москву, с поезда попала в бордель. Три года была в рабстве, теперь побирается у вокзала. Давайте поможем ей вернуться домой».

«Сережа, 40 лет. Стал жертвой черных риелторов, остался без семьи и дома. Спивается, умирает на улице».

«Это их выбор! — скривятся благополучные граждане. — Сами виноваты!» И продолжат постить жучек.

А ведь каждому из нас до бомжа — один шаг. В гости к мужу как-то заехал приятель, привез вино. За долгим разговором оба не заметили, как пробило два часа ночи. Муж проводил приятеля до такси, оставив дома и ключи, и мобильный. Домофон в квартире был выключен, а я давно спала — ранним утром мне нужно было на поезд. В сентябре ночи холодные, муж — в халате и тапочках на босу ногу, поэтому комедия положений не показалась ему смешной. Прилично замерзнув, он обзвонил все квартиры — никто не ответил! Хотя многие окна еще светились, а на третьем этаже соседка, подперев щеку, глазела во двор.

Через час появился подвыпивший прохожий. Телефона у него не было, зато оказалась сумка с инструментами. Вызвавшись помочь, он принялся ломать дверь, но, поцарапав и покорежив ее, не смог открыть. Старуха на третьем продолжала наблюдать из окна. Через два часа, когда муж уже окоченел от холода, его впустила припозднившаяся соседка. А спустя месяц старуха остановила меня на лестнице:

— Ваш муж дверь испортил!

— Вы его с кем-то путаете, — соврала я.

— Ничего я не путаю! Я в окно видела, как он дверь ломал…

Неужели грязный бомж страшнее этой милой старушки?

С Александром Обушинским мы познакомились на оппозиционном митинге. Одетый в выцветшую омоновскую форму, с медалями на груди, он стыдил бывших сослуживцев, стоящих в оцеплении. Его отец прошел Великую Отечественную, сам Обушинский воевал в Чечне. А живет в подмосковном бараке, который строили пленные немцы. В его доме можно снимать фильмы о войне: обвалившиеся потолки, вырванные батареи, проломленные полы. Стены заросли грибком, отопления нет, вода с перебоями. А ведь люди здесь живут! И радуются, что не на улице.

Соседка Обушинского — молодая мать с тремя малышами. Коммунальщики ее шантажируют, предлагают сдать комнату таджикам, чтобы отремонтировать ее жилье из этих денег, сняв расходы с управляющей компании. Иначе грозят натравить соцслужбы, отнять детей. А это легче легкого: молодая, ни образования, ни денег, ни заступников.

Жильцы барака не вызывают у горожан сочувствия: неудачники, голодранцы. Не то что начальник управляющей компании, уважаемый в городе человек: загорелый, лоснящийся, в хорошем костюме, с бегающими вороватыми глазками.

— Что же у вас люди живут хуже бомжей? Дом на глазах разваливается! — спрашиваю его.

— Согласно Жилищному кодексу, — долбит он как дятел. А с портрета на стене улыбается президент.

— Но ведь там дети…

— Согласно Жилищному кодексу.

Заместитель начальника, пряча лицо от камеры, объясняет нам с мужем, что управляющая компания — «реальные пацаны», а жильцы дома — лузеры. И, достав калькулятор, высчитывает долг барачных жильцов по квартплате, уверяя, что свои ржавые батареи они пропили.

— И полы со стенами? И крышу? — удивляемся мы. — И воду из крана?

В двух шагах от барака выстроена новая церковь из красного кирпича, с огромным двором и пристройками. Чуть дальше высятся коттеджи, бани, дачи, обнесенные высокими заборами. «Там, должно быть, люди выше сортом…» — пел Высоцкий.

В метро бомжиха просит милостыню, кланяется пассажирам, которые смотрят на нее, как на раздавленную вошь. Никто ей не даст денег, ни в этом вагоне, ни в других, ведь просить надо так, чтобы дающий ощущал себя благородным спасителем человеческой души. А тут — пьянчужка какая-то просит на опохмел.

Сворачиваю купюру, протягиваю женщине. Пассажиры морщатся, а бомжиха повисает на моей шее.

— Ты почему без шапки? Холодно же, а ну надень!

На вид ей лет пятьдесят, как моей маме. Может, и у нее есть дочь?

— И жвачку выплюнь, немедленно! — она лезет мне в рот грязными руками, и пассажиры мстительно надо мной смеются.

— Эх, девка, — утирает она слезы и громко шепчет: — Люди — такие сволочи! — и, поцеловав меня в нос, выходит на «Комсомольской».

Я часто вспоминаю эту пьяную женщину, никчемную, опустившуюся бомжиху, в сравнении с которой мы — отвратительные, грязные, злые.

Елизавета Александрова-Зорина

От редакции «Южный рабочий»:

Можно только тысячу раз поблагодарить автора этой заметки за то, что она подняла эту крайне важную для нашей, именно нашей страны тему. Ведь мы — бывшие советские граждане, граждане страны, в которой таких явлений как бездомность и беспризорность просто не существовало. И не существовало в первую очередь потому, что там, в Советском Союзе, в условиях социализма мы с вами были совершенно другими — неравнодушными, понимающими  чужую беду и всемерно помогающими тем, кто в нее попал.

Это не партийные чиновники и бюрократы предали в перестройку нас, советский народ, под видом улучшения социализма выращивая в советском обществе капитализм. Это мы сами себя предали, вырастив сегодняшнее наше буржуазное общество своим собственным равнодушием, обывательщиной и мещанством! Мы сами и создали этих пройдох, назвавшихся потом нашей властью и усевшихся нам на шею. Мы отдали им даже свои души, не желая бороться не только за свою страну и наш советский народ, а даже за самих себя и своих детей!

В кого мы превратились? В скотоподобных существ, интересующихся только пивом, новыми гаджетами и низкопробными развлечениями. Не бездомные люди бомжи, это мы стали духовными бомжами, отверженными, отказавшимися от самих себя, от всего человеческого в себе. Мы перестали быть Людьми, выбросив все человеческое на помойку.

И чего мы после этого хотим? Откуда тогда возьмется новое, действительно справедливое и счастливое общество — социализм, о котором мечтает большинство из нас, хоть и представляя себе его устройство несколько по разному? Разве в этом обществе смогут жить вот такие равнодушные люди? Нет, им там не место. Для того, лучшего общества, нужны совсем другие люди, которые чужую беду будут считать своею собственной, которые не оставят без внимания каждое проявление несправедливости и унижения, которые будут способны встать на защиту не только себя и своей семьи, но и любого другого, пусть даже незнакомого им человека.

То, что эту тему поднимает сейчас отнюдь не левые издания, а откровенно либеральное СМИ — «Московский комсомолец», бывшее в свое время одним из рупоров капиталистической перестройки в нашей стране, это пощечина «коммунистам» и всем тем, кто считает себя левыми, но которые дальше пустых мечтаний  о социализме не идут. Ведь действительно за 20 лет существования капитализма в нашей стране не было ни единой протестной акции, пусть даже хотя бы кампании в левой печати, которая бы так или иначе отстаивала интересы самой униженной и угнетенной части нашего населения — бездомных и беспризорников. О какой-то более реальной помощи эти людям и говорить не приходится.

И какие они после этого левые и тем более коммунисты?

Пока комментариев нет.

Оставить комментарий