Этот День Победы. Часть 2. Розы у Кымсусанского Дворца.

DSCF0028 (3)Начало

…По дороге в Пхеньян в самолете мне встретился интересный человек — кореец, живущий в Канаде. Именно так, а не «канадец корейского происхождения», потому что господин Ким Вон Байк хотя и был увезен в Канаду еще в младенчестве, незадолго до того, как  в Корее началась война, воспитан был на корейских традициях, свободно говорит по-корейски и ощущает себя только лишь корейцем.

Впитанная с молоком матери любовь к Родине, которую он почти не помнил, всегда тлела горящим угольком в его сердце, а когда он наконец, уже будучи взрослым, побывал там (господин Ким родился на севере Корейского полуострова), то любовь эта вырвалась наконец на свободу — взвилась к небу бурным пламенем, будто костер, в который подбросили дров.

И господин Ким — по его собственному признанию, «не коммунист, но националист» — занялся благородной миссией: озеленением корейских гор. Не секрет, что во многих местах в Корее горные леса оказались вырубленными или погибшими — и в результате бомбардировок в военное еще время, и в результате того, что не хватает земель под сельскохозяйственные нужды, и из-за этого приходилось использовать под них горные склоны. Работа по лесопосадкам в горах сегодня — очень нужное и важное дело, которое поможет предотвратить оползни и эрозию почв. В КНДР есть даже очень сильный художественный фильм на эту тему — «Качается лес».  И мне было, не скрою, очень приятно говорить  с человеком, который выбрал помогать своей Родине не пустыми словами, не никому не нужной, унизительной  «благотворительностью» в виде какой-нибудь подержанной одежды и старых ботинок, как очень любят делать в отношении развивающихся стран  западные «благодетели» (впрочем, в КНДР их обноски никому не нужны!),  а таким практичным и в то же время глубоко благородным образом. За его упорный труд по озеленению гор Ким Вон Байк  в прошлом году получил в КНДР правительственную награду, о чем он поведал мне с гордостью.  Он только что побывал в Москве, на встрече с нашими российскими корейцами, среди которых у него много друзей.

А еще господин Ким всю дорогу рассказывал мне о разных породах деревьев, о том, какие из них быстрее растут и лучше прививаются на корейской земле, да с такой любовью к природе, что его рассказ меня совершенно захватил.  Да, его мечта об «объединении Кореи путем озеленения» может показаться утопическими грезами, но разве не неимоверно  красивее и не благороднее она, чем то скептически-презрительное отношение к единству корейского народа, с которым я столкнулась у многих так называемых «левых»  в Южной Корее?

— А Вы любите корейские песни? -cпросил меня мистер Ким уже на подлете к Пхеньяну.

-Да, конечно!

-А какие ?

Я назвала ему пару современных патриотических песен КНДР.

— А я вот люблю вот эту…., —  и он неожиданно для меня негромко затянул — нет, не «Ариран», а другую протяжную, грустную песню, которую я слышала в первый раз. У него, как и у большинства корейцев, оказался прекрасный голос и абсолютный слух.

— О чем Ваша песня? — поинтересовалась я, заметив, как на глазах у него блеснули слезы, которые он тут же скрыл за темными очками.

— Это песня людей, которые были вынуждены отправиться на чужбину и расстаться с родной землей… Ее мне пела в детстве мама вместо колыбельной.

Разговор с этим человеком пробрал меня до глубины души.  После многочисленных соотечественников, от которых я то и дело слышу: «Надо драть когти из этой поганой Рашки», «в этой стране жить нельзя» и «уж своих детей-то я точно на Запад отправлю.»…

Мне очень хотелось поговорить с ним побольше, но самолет уже приземлился, и нас ждали наши встречающие. Остановились мы в разных местах, и все-таки наши дороги с господином Кимом то и дело пересекались в течение всей этой поездки — практически на всех праздничных мероприятиях. Каждый раз, когда мы видели друг друга в толпе, мы договаривались непременно продолжить наш такой интересный разговор, и каждый раз  у нас не было для этого времени…

Если бы у нас было время, я бы рассказала ему, что тоже внесла свой скромный вклад в озеленение Кореи. Правда, не деревьями, а цветами. Мои цветы — розы, гиацинты и тюльпаны — растут теперь среди других, присланных друзьями Кореи со всего мира, у Кымсусанского Дворца Солнца в Пхеньяне…

К празднованиям этого года облик Кымсусанского Дворца, включая площадь перед ним, было решено не просто обновить, а коренным образом трансформировать. Находясь далеко от Кореи, я могла только с хорошей завистью читать о том, как неустанно работали над этим жители  Пхеньяна. И потому, когда я узнала, что смогу  тоже принять в этом пусть скромное, но  личное участие,  это был такой дорогой мне знак высшего доверия к нам, иностранным друзьям КНДР.

DSCF0040 (3)Несомненно, визит в преобразованный Кымсусанский Дворец стал без преувеличения самым глубоко тронувшим мое сердце событием во время этой поездки.  Уже когда мы подъехали к нему, смогли мы оценить весь масштаб проделанных менее чем за год работ — вместо стерильно-пустой уложенной каменной плиткой гигантской площади, на которой фотографировались после посещения Дворца группы его посетителей перед нами предстал настоящий сад: цветущие, благоухающие клумбы, фонтаны со статуями и свежие лесопосадки! Площадь перестала быть траурно-безжизненной, ее наполнили пение птиц, запах роз и журчание воды. И это было глубоко символично — ведь народная жизнь в стране, которой всех себя, без остатка отдали ее вожди, сегодня тоже бьет ключом и расцветает краше любых роз и гиацинтов!

Внутри Дворец тоже преобразился — другим стал даже оттенок стен. Чувствовалось, с какой любовью работали над ним люди. Мне вспомнились репортажи с олимпийских строек в буржуазной России — с их непременным «распилом» средств, недоделками и бетонированием зеленого совсем еще недавно Сочи.  Лучшей иллюстрации для контраста между капитализмом и социализмом вряд ли можно было найти.

Мы с моей давней корейской подругой шли первой парой в нашей группе — словно в школе. И мне невольно вспомнился мой самый первый визит в ленинский Мавзолей. В третьем классе, в день, когда нас принимали в пионеры… У меня было точно такое же чувство теперь. Что я — накануне того, чтобы стать членом организации, воплотившей в себе мои самые светлые мечты и идеалы.

Моя подруга словно ощутила этот мой внутренний настрой. Взяв меня под руку, она тихо сказала:

— Когда я бываю здесь теперь, мне трудно бывает сдержать слезы. Когда я вижу товарища Ким Чен Ира, то понимаю как нельзя лучше, что он всю свою энергию отдал для нашей счастливой жизни. По его лицу видно, что он был нездоров, нехорошо себя чувствовал, но все равно продолжал работать. До самой последней минуты продолжал…. Мы не уберегли его.

Я поняла, что она поделилась со мной самым сокровенным.  Вот чего не понимают многие из тех, кто никогда не бывал сам в этой стране — этой всепроникающей, естественной искренности здешних людей.  Со всеми их возвышенными, недоступными уже для многих из нас, проживших 20 лет в капиталистическом свинарнике, чувствами. Не знаю, каким бревном — не циником, а просто абсолютно ничего не понимающим в людях типом надо быть, чтобы не ощутить, когда с тобой говорят  «для галочки», как, скорее всего говорили сами подобные типы у нас  в 70—80-е годы, а когда — глубоко  искренне, как здесь.

— Для меня это будет первый раз, что я его увижу, — ответила я ей.- Могла бы увидеть его живым, у меня уже был на руках билет в вашу страну в 2010-м. Но в последний момент поездку пришлось отменить. Разве же я могла представить, что это была моя последняя возможность…

И синхронно вошли в прохладный, полутемный зал.

…Мне не передать словами чувства, охватившие меня, когда я увидела товарища Ким Чен Ира. Понять меня смогут только те, кто сами не так давно потеряли в жизни близкого, родного человека. Например, отца.  Не биологического, а такого, на которого всю жизнь хотелось равняться.  Я всматривалась в это такое знакомое с детства еще — по фотографиям в журнале «Корея сегодня» — лицо и не могла от него оторваться. В эти секунды передо мной пролетела вся моя жизнь — от той 14-15-летней советской девочки-отличницы, которая зачитывалась когда-то этим журналом и до сегодняшнего ветерана информационной войны,  бойцом -добровольцем в которой я стала почти 15 лет назад. Сколько же лет жизни я потеряла впустую до этого — годы, когда я пыталась закрыть глаза на происходящее у нас в стране и в мире и  «жить, как все живут» — все в капиталистическом обществе! Простите меня за эти пущенные на ветер годы, товарищ Ким Чен Ир!  И как много мне надо успеть сделать за то время, что у меня остается, как надо  упорно работать,  вдвойне, втройне, десятикратно, через «не могу» — тем более теперь, когда линия фронта приближается к нам все ближе и ближе…  «Не стоит надеяться, что я изменюсь» — эти спокойно и гордо сказанные  товарищем Ким Чен Иром  в ответ на все надежды и чаяния империалистических шавок слова стали теперь моим девизом по жизни.

Я смотрела, не отрываясь, в его мудрое, усталое лицо и мысленно клялась ему, что не подведу. Что буду достойным человеком и коммунистом. И вдруг почувствовала, что по щекам у меня текут слезы. Я и не заметила, как они подкрались.  Перевела глаза на свою корейскую подругу — она тоже украдкой вытирала мокрые глаза. Мы вышли из полутьмы зала, беззвучно плача и держась за руки как школьницы.  Здесь я не стеснялась слез. Ведь здесь можно быть самой собой и нет нужды прятать от людей свои чувства, опасаясь, что их примут за слабость. Здесь их именно как надо поймут.

Не вытирая слез, я взялась за авторучку — оставить запись в Книге Памяти. К нам подошел незнакомый человек и что-то сказал моей подруге.

— Это наш журналист из ЦТАК, — объяснила она. — Ты пиши, а я потом для него переведу, что ты написала.

Запись моя в книге была короткой, но от души.  Что слезы эти были не просто слезами скорби — это были слезы решимости никогда не сдаваться.

«Никогда не сдаваться!»- так называется картина, подаренная мне моим корейским другом. Он подарил ее мне в минуту моей слабости — не упрекая, не отворачиваясь от меня, оставаясь верным нашей с ним дружбе.  Как молчаливое напоминание о том, какими мы должны быть, как источник сил для меня, для вдохновения.  Сегодня картина эта висит у меня в комнате. И когда я смотрю на отважное лицо корейского моряка, рубящего канат в штормовую погоду, я понимаю, что тем, кто выбрал по жизни революционный путь,  действительно любое море по колено.

DSCF0047На следующий день мы приняли участие в Международном марше за мир на Корейском полуострове.  Участвовали в нем как местные жители, так и иностранные гости. Марш начинался в Пхеньяне у Монумента Трех Хартий Объединения Родины — дороги, ведущей на юг, а закончился в Кэсоне, где состоялся официальный митинг.  Было столько знакомых лиц в этой разноцветной, разноязычной толпе — шведы и французы, японцы и англичане, намибийцы и нигерийцы, испанцы и таиландцы… И было очень тепло на сердце — от того, что нас, небезразличных, болеющих за Корею душой, оказывается, так много.

— Чосонун ханада! Чосонун ханада! — скандировал в рупор товарищ Алехандро. И участники марша дружно подхватывали эти знакомые всем нам слова. «Корея едина!»

— Чосонун ханада! Ирина, иди к нам! — послышалось где-то сбоку, и я не успела опомниться, как оказалась в самой гуще зарубежных корейцев — российских и узбекских, японских и американских.  А затащил меня в их колонну, конечно же, уже знакомый вам Ким Вон Байк. Сейчас мне совсем не хотелось называть его «господином», хотя он и был «националистом, а не коммунистом».  Потому что в тот момент товарищеского в нем было побольше, чем в самых рьяных иных наших товарищах.

— А вы возьмете меня к себе?- обратилась я на русском к жизнерадостной кореянке с высоким каштановым шиньоном. Почему-то я сразу поняла, что она из наших корейцев. Она даже не удивилась.

— Конечно, возьмем! Держите, -и протянула мне угол их транспаранта. И вот так мы шли по дороге, покидающей Пхеньян: скандируя лозунги на корейском, я — единственная не этническая кореянка в этой конкретоной колонне. Одной рукой я держала вверенный мне транспарант, а за другую руку меня держал… нет, все-таки товарищ Ким!

— До чего же здорово!- успел он мне сказать по-английски.

В Пханмунджоме мы посетили демаркационную линию. Американские и южнокорейские вояки на этот раз все куда-то попрятались.  Конечно, их можно было понять — неприятно видеть столько твоих идеологических противников!

На митинге в Кэсоне выступали многие из моих товарищей, в том числе товарищ Дермот Хадсон из Лондона. Тот самый, на чьем британском сайте мои статьи теперь отслеживает южнокорейская разведка :-)

Не всем он пришелся по душе, этот митинг. Сидевший передо мной в автобусе плюгавенький англичанин с выщипанной бородкой, всю дорогу до Кэсона рассказывавший своему соседу про то, как глубоко он верит в Иисуса, на обратном пути раскраснелся, словно от пива. Пытаясь понять увиденное им сегодня, он отчаянно старался запихнуть  все это  в прокрустово ложе собственного зашоренного мышления  — выходящее за рамки его понимания единство людей, которое так сильно ощущалось тут во всем, их молчаливую гордость и стать и их горячие, прочувствованные аплодисменты.  А все нерелигиозное, как известно, не вписывается в узкий и мелкий мирок воображения мракобесов, которые даже не способны понять, что не все разделяют их картину мира.  Не говоря уже о том, чтобы знать разницу между формой и содержанием.

— Это религия! Я же говорил Вам, что это просто религия!- громко, на весь автобус, делился он мнением со своим попутчиком. Тот  в ответ молчал — видимо, не хотел обидеть собеседника, но и не разделял его точку зрения.  А англичанин все громче и громче настаивал на своем — до того ему не терпелось, чтобы с ним согласились. Чтобы сказали: «Ой, ну надо же, какой Вы умный!»

Религия? То, что мы видим в КНДР — это «религия»? Слепая вера с ожиданием райской лучшей жизни в ином мире, как у барашка перед закланием? Ха! «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его», — писал Карл Маркс. И  именно этим и занимается сегодня корейский народ — изменяет мир. На наших глазах изменяет его, а не покоряется ему в ожидании того, что его «спасет» кто-то другой. И в центре корейской философии — Человек, живые, настоящие, а не мифические люди, с горячими, как у Данко, сердцами!

Англичанин все никак не мог успокоиться и становился все громогласнее.  Он вел себя высокомерно-презрительно — так,  как если бы окружающие не понимали английского языка. «Думай, прежде чем ляпать вслух свои недоношенные мысли!»- вспомнилась мне фраза из детской книжки «Я и Костя, мой старший брат».  Ну что ж, мне не впервой осаживать здесь таких.

— Извините, пожалуйста, потерпите до гостиницы с изложением своих идей Вашему другу, — сказала я ему в ухо.

— I beg you pardon? -возмущенно повернулся он, — Это Вы мне?

 — Вам, вам. Люди радуются сегодняшнему дню, многие из нас целый год ждали, чтобы приехать сюда (Чтобы уехать подальше от таких, как Вы!- подумала я про себя), так не портите им праздник своим мрачным настроением!

Англичанин испуганно замолчал. Да, они всегда  и всего боятся, эти «свободные» люди, если обратиться к ним, глядя им прямо в глаза. Это только в анонимном интернете они такие «храбрые».

А товарищи в автобусе запели «Интернационал». Тот самый «Интернационал», которым боятся теперь заканчивать даже международные коммунистические встречи западные «коммунисты»!

DSCF0036 (2)…Музей американских военных преступлений в Синчжоне  был местом нашей следующей встречи — митинга, осуждающего преступления американской военщины на корейской земле.  Может быть,  в толерастном Вьетнаме подобные музеи и меняют свои названия в угоду западным туристам — из Музея американских военных преступлений они, как по мановению волшебной палочки, превращаются там в просто Музей военных преступлений («а то еще обидится кто», как говорил Кролик в «Алисе в стране чудес») (1993).  А вот в  КНДР музеи существуют не для иностранных толстосумов. В КНДР четко знают, чьи они — те военные преступления, и не собираются в угоду кому бы то ни было это замалчивать!

DSCF0031 (2)На этом митинге были и американцы. Честные, смелые американцы, которые не боятся признать, что их страна — военный преступник и не падают в обморок при виде картин и фотографий с  изображением совершенных их соотечественниками зверств. В прошлый раз на подобном митинге пламенно выступал американский адвокат Эрик Сироткин — потомок выходцев из России. А самый известный из этих американцев — замечательный человек, Рамси Кларк, который когда-то занимал пост Генерального Прокурора США, а потом нашел в себе мужество признаться, какому режиму он служил, и всю свою оставшуюся жизнь посвятивший антивоенному активизму. Судебный защитник Слободана Милошевича, борец с санкциями в адрес Ирака, антивоенный активист, один из инициаторов попытки импичмента Дж. Буша-младшего,  сегодня он хорошо известен на всех континентах. Его имя было знакомо мне с того самого времени, как началась моя собственная политическая жизнь — с агрессии НАТО против Югославии.  И хотя видела я его впервые, впечатление от этого было настолько сильным, что я автоматически с ним поздоровалась. Рамси Кларк широко улыбнулся и ответил на мое приветствие. А потом уже, за моей спиной, спросил у своего переводчика: «Вы не знаете, кто эта дама?»

…Я записала речь Рамси Кларка, в которой звучали отголоски Юлиуса Фучика («Люди, будьте бдительными!») на видео. Рядом со мной сосредоточенно работал оператор корейского телевидения.  Когда речь закончилась, и заполненная людьми до отказа площадь разразилась дружными аплодисментами, мы с ним не сговариваясь, показали друг другу большой палец.

DSCF0025 (2)…И стекаются, стекаются в музей в Синчжоне нескончаемые людские потоки. Особенно много пионеров с галстуками. Внимательно слушающих одного из всего лишь трех выживших в массовом убийстве американской военщиной здешних детей во время войны. Тогда ему было всего 5 лет. Сегодня это седеющий, пожилой человек с лицом, изборожденным морщинами. Прошло 60 лет. Но здесь по-настоящему никто не забыт и ничто не забыто. И никому не придет  в голову даже такая кощунственная мысль, чтобы приносить цветочки на могилы захватчиков, умиляясь, что они — «тоже люди», и рисовать граффити на памятниках своим героям…

DSCF0040 (3) (1)…Выставка цветов кимирсенхва и кимченирхва — традиционная для корейских торжественных празднований.  Чем-то они напоминают мне выставки цветов из моего советского детства, которые проходили у нас в городе в спортивном манеже. Наверно, буйством красок, тем, что люди умеют ценить их красоту. Но на этом сходство, пожалуй, заканчивается. Наши выставки были временными, корейская — постоянная. Меняются экспозиции, но для нее построено специальное здание, и на выставке работает постоянный, профессиональный персонал. Включая ботаников и гидов-переводчиков. Да и содержание другое — может быть, я была маленькой, но не могу припомнить, чтобы на нашей городской советской выставке цветов была какая-нибудь политическая тематика. Здесь же она — ярко-выраженная, главная тема. Но если вы подумаете, что сама выставка из-за этого превращается во что-то такое уныло-сусловское, то глубоко ошибетесь! Выставка -одно из любимых корейцами мест для посещения всей семьей в выходные — неописуемое торжество гармонии природы и человека, природной красоты и красоты общественно-политического мира социализма.

— В ваших странах бывают выставки цветов? — спросила нас хорошенькая молодая экскурсоводша.  «Цивилизованные» представители «большой восьмерки» смущенно переминались с ноги на ногу — ни один из них, кроме меня, еще ни разу на выставке цветов не был.  Я подняла руку.

— А выставка цветов в нашей стране чем-то отличается от вашей?- опять спросила девушка.

— Отличается, — сказала я, — У вас во всем заложен глубокий внутренний смысл. А у нас была просто выставка красивых цветов, без всякого подтекста и содержания.

— Верно, — согласилась она, — А еще у нас цветы названы в честь наших руководителей. А у вас в ваших странах, — она повернулась ко всей нашей группе, — есть цветы, посвященные вашим руководителям?

Я мысленно представила себе одуванчик Клинтон, маргаритку Тэтчер или василек Димон  и чуть не фыркнула вслух.

— Нет, — растерянно протянула группа.

На этой выставке я и приобрела ростки кимирсенхвы и луковицы кимченирхвы — ту кимирсенхву, которая растет теперь в доме южнокорейских рабочих и ту кимченирхву, которая растет дома у меня.  Стенды, представленные на ней, оказывается, были подготовлены не профессионалами, а производственными коллективами — школами, университетами, воинскими частями, фабриками и заводами. И даже министерствами — на стенде министерства железнодорожного транспорта посреди моря цветов красовались миниатюрные железнодорожные вагончики с танками, на стенде одной из воинских частей между цветами были упрятаны обломки американской военной техники, на стенде, сделанном учеными-ракетчиками, из зарослей кимченирхвы взметала в небо ракета Ын Ха со спутником Кванменсон… А одним из самых красивых стендов оказался сделанный Национальным Департаментом Безопасности — «Инминбоанбу». У корейских чекистов определенно отменный художественный вкус!

Ирина Маленко

продолжение — часть 3, «Салютуя оружием Вождю», следует

Один ответ к “Этот День Победы. Часть 2. Розы у Кымсусанского Дворца.”

  1. сокол
    06.10.2013 при 15:32 #

    Хорошая, добрая, очень редкой чистоты статья о том, как живут люди в коммунистическом обществе.

Оставить комментарий